Несоизмеримость и противоречие: четыре направления современной психотерапии.

Психология молода как наука, и заметнее всего это по её раздробленности. У неё нет ни единого предмета изучения, ни общего метода, ни согласованной терминологии, а внутри неё сосуществует множество направлений, каждое со своим языком и своим представлением о человеке.

Я начинаю цикл статей, в котором попытаюсь рассказать про четыре наиболее популярных направления современной психотерапии: когнитивно-поведенческая терапия, психоанализ, гештальт-терапия и юнгианский анализ. Я беру довольно широкую картину взглядов внутри каждого направления, причем в их современных формах. Психоанализ берётся не только по Фрейду, но и в объектных отношениях, селф-психологии, реляционной ветви и у Лакана; КПТ вместе с третьей волной и схема-терапией; юнгианство с его пост-юнгианским делением; гештальт в классической и современной реляционной линии.

В этой статье я кратко описал каждое из направлений, чтобы показать их внутреннюю логику. В следующих статьях (которые выйдут в самое ближайшее время), я проведу все четыре направления через ряд сравнительных вопросов о том, как они понимают психику, бессознательное, страдание, прошлое, механизм изменения, цель работы и роль терапевта и финальный вопрос о том, достижима ли вообще целостность человека и что под ней понимается.

Устраивайтесь поудобнее и поехали.

Когнитивно-поведенческая терапия в современном виде - это синтез двух разных направлений, формировавшихся параллельно. Первое, когнитивная терапия, возникла как отрицание той традиции, внутри которой выросла. Ее основатель, американский психиатр А. Бек, в 1950-е годы был практикующим психоаналитиком с полным аналитическим обучением и поначалу стремился экспериментально подтвердить психоаналитическую теорию депрессии, согласно которой депрессия - это обращённая на себя враждебность, а депрессивный пациент несёт в себе врождённую потребность страдать («Depression: Clinical, Experimental, and Theoretical Aspects»). Эксперименты подтверждения не дали. Вместо вытесненной агрессии Бек обнаружил у пациентов устойчивые негативные убеждения о потере и провале, доступные сознанию и регулярно проговариваемые в речи. Считается, что это наблюдение, расходящееся с взглядами психоаналитиков того времени, и стало толчком для создания Беком целого отдельного направления.

Центральное положение подхода формулируется так. Не событие само по себе определяет эмоциональную реакцию человека, а то, как он это событие истолковывает. Бек назвал это когнитивной моделью: между ситуацией и чувством стоит мысль, и расстройство возникает именно на уровне истолкования, а не на уровне самого события (Thinking and Depression: I, II). Сам Бек подчёркивал, насколько это положение расходилось с господствовавшими тогда взглядами: мысль о том, что между внешним событием и конкретной эмоциональной реакцией стоит осознаваемая или доступная сознанию оценка, шла вразрез с большинством основных направлений психотерапии того времени. Отсюда и весь терапевтический оптимизм направления. Если страдание держится на способе думать, то способ думать можно изменить, и тогда изменится и страдание.

Мысли, которые запускают эмоциональную реакцию, Бек назвал автоматическими, то есть быстрыми непроизвольными оценками, которые человек обычно не замечает и не подвергает сомнению. Их неосознаваемость это не вытеснение, а "беглость": они проносятся на краю внимания и кажутся очевидной правдой о реальности. За потоком автоматических мыслей лежат более устойчивые слои. Сначала "промежуточные убеждения" - то есть правила и допущения, по которым человек живёт («если я не нравлюсь всем, со мной что-то не так»). Глубже лежат "глубинные убеждения", или схемы, - то есть ядерные представления о себе, других людях и мире, сложившиеся в раннем опыте («я никчёмен», «людям нельзя доверять» и т.п.). При депрессии эти представления, по Беку, складываются в устойчивую когнитивную триаду: негативный взгляд на себя, на мир и на будущее.

Систематические сбои в обработке информации Бек назвал "когнитивными искажениями". Сюда входят чёрно-белое мышление, катастрофизация, сверхобобщение, избирательное внимание к плохому и ряд других типовых ошибок. Существенно, что для этого подхода проблема человека это не тайна и не симптом скрытого конфликта, а сбой обработки, который можно опознать, назвать и поправить.

Метод вытекает из модели напрямую. Терапевт и клиент работают как соисследователи, и эта позиция называется совместным эмпиризмом. Клиент учится ловить автоматическую мысль в момент её появления, формулировать её словами, а затем проверять фактами: какие есть доказательства за и против, есть ли другое истолкование той же ситуации. Параллельно идёт поведенческая работа, то есть проверка убеждений действием через поведенческие эксперименты и постепенное возвращение к избегаемым ситуациям. Изменение здесь достигается не инсайтом в прошлое, а переучиванием в настоящем.

Как я писал выше, у когнитивно-поведенческой терапии две родословные, и когнитивная линия Бека это лишь одна из них. Вторая, независимая от неё, это собственно поведенческая терапия, и её история заметно длиннее и держит путь от знаменитых исследований И. Павлова на рубеже XIX и XX веков. Как нам известно еще из школьного курса биологии, Павлов на примере работы пищеварения у собак описал условный рефлекс: если прежде нейтральный раздражитель раз за разом совпадает по времени с биологически значимым, организм начинает отвечать на него так же, как на значимый. Так было показано, что реакции не только врождённы, но и приобретаются через научение, по объективным, измеримым законам. Сам Павлов был физиологом и терапии не создавал, однако сформированные им принципы формирования условных рефлексов в итоге легли в основу поведенческой терапии.

Клиническое приложение этого принципа появилось десятилетия спустя. Через теорию классического обусловливания Дж. Уотсона, перенёсшего павловские законы на психологию человека, и оперантное научение Б. Ф. Скиннера (научение через последствия, 1930-е годы) поведенческая линия дошла до клиники к 1950-м годам, когда Дж. Вольпе, Г. Айзенк и другие построили на павловской основе поведенческую терапию как самостоятельное направление, противопоставленное психоанализу. Работали здесь напрямую с поведением через механизмы научения, почти не обращаясь к содержанию мыслей.

В современном виде понятие «когнитивно-поведенческая» объединяет собой семейство методов поведенческой и когнитивной терапии.

Само это семейство принято описывать через метафору трёх волн, предложенную американским психологом С. Хейсом. Первая волна - это поведенческая терапия, работавшая напрямую с поведением через механизмы научения и почти не обращавшаяся к содержанию мыслей. Вторая волна, с 1970-х годов, ввела в работу мысль и убеждение, и её главные фигуры это как раз Бек и А. Эллис (вел сходную работу параллельно и независимо от Бека). Третья волна сместила фокус ещё раз, и этот сдвиг во многом разворачивает исходную установку самого Бека.

Если классическая когнитивная терапия оспаривала содержание мысли и стремилась заменить искажённую мысль на более реалистичную, то контекстуальные подходы третьей волны работают не с содержанием мысли, а с отношением человека к собственному переживанию. Наиболее ясно это видно в терапии принятия и ответственности (ACT), разработанной С. Хейсом с коллегами на основе теории реляционных фреймов, то есть поведенческой теории языка. Ключевой её приём - это т.н. когнитивная дефузия, то есть навык наблюдать мысль как мысль, а не как факт и не как самого себя. Цель здесь не правильная мысль, а психологическая гибкость, то есть способность действовать в согласии со своими ценностями даже при наличии тяжёлых мыслей и чувств. В это же поколение входят диалектико-поведенческая терапия М. Линехан, изначально разработанная для пограничного расстройства личности, терапия на основе осознанности (MBCT) и метакогнитивная терапия А. Уэллса. Общее в этих методах в том, что они работают с тем, как мысль действует на человека и с дистанцией до неё, а не с её истинностью.

То есть одна и та же мысль может быть даже полностью истинной, но вопрос третьей волны не в этом, а в том, управляет ли она человеком, сужает ли его поведение, заставляет ли избегать, застревать или страдать. Работа ведется не с тем, верна ли мысль или нет, а с тем, какое место она занимает и сколько власти над человеком имеет.

Ещё дальше от исходного образа поверхностной работы с настоящим уводит схема-терапия, разработанная американским психологом Дж. Янгом. Она прямо обращается к детскому происхождению т.н. "дезадаптивных схем". Раннюю дезадаптивную схему Янг с соавторами определяют как «широкую, всепроникающую тему или паттерн, состоящий из воспоминаний, эмоций, когниций и телесных ощущений, касающийся самого человека и его отношений с другими, сформированный в детстве или отрочестве, развивавшийся на протяжении жизни и дисфункциональный в значительной степени» (Young, Klosko, Weishaar, 2003). Таких схем выделяется восемнадцать, и они сгруппированы в пять доменов, то есть областей неудовлетворённых базовых потребностей. В арсенале схема-терапии техники, внешне почти неотличимые от гештальта и психодрамы: переписывание ранних сцен в воображении, работа со стульями, "ограниченное родительство" как особая позиция терапевта. Тем самым внутри самой КПТ выросла ветвь, которая вернула в работу и прошлое, и эмоцию, и отношения с терапевтом, то есть ровно то, от чего Бек когда-то отстраивался.

За всем этим разнообразием взглядов и подходов стоит общее представление о том, что такое человек для этого направления. Можно сказать, что в КПТ человек - это обучающаяся система. Он единый и ответственный субъект, который освоил неудачные стратегии мышления и поведения и может освоить более удачные. Здесь нет метафизики недостатка и нет бессознательного как отдельного субъекта со своими целями. Неосознаваемое в этой картине - это просто быстрые, выученные, автоматизированные процессы, доступные наблюдению при должной тренировке. Целостность в рабочем смысле достижима, и достигается она не примирением с расколом и не интеграцией темной стороны, а снижением симптома и расширением гибкости. Третья волна добавляет в эту картину понимание, что иногда здоровье это не исправленная мысль, а способность не отождествлять себя с мыслью вовсе, и в этом пункте современная КПТ неожиданно сближается с более созерцательными традициями, пытаясь при этом оставаться эмпирической и проверяемой.

Сразу нужно сказать, что психоанализ не следует воспринимать как единую теорию. Это столетняя традиция, внутри которой сменилось несколько принципиально разных представлений о человеке. Да, они основываются на исходных постулатах З. Фрейда, но то, что выводится из этой базы, в значительной мере различается. Поэтому современный психоанализ правильнее описывать не как доктрину Фрейда, а как ряд школ, выросших из одного корня и местами расходящихся друг с другом не менее резко, чем с другими психологическими направлениями.

Исходный постулат Фрейда состоит в смещении центра психики из сознания. По Фрейду, душевная жизнь определяется бессознательным, то есть вытесненными влечениями, желаниями и конфликтами, недоступными прямому самонаблюдению и заявляющими о себе косвенно, через сновидения, оговорки и симптомы. Эту мысль Фрейд формулировал как «Я не является хозяином в собственном доме» (Freud, 1917). В зрелой, структурной модели психика описывается как поле постоянного конфликта трёх образований: Оно (резервуар влечений), Сверх-Я (интериоризованный запрет и идеал) и Я, которое посредничает между влечением, запретом и реальностью и редко бывает полным хозяином положения.

Из этой картины следует и понимание страдания, и метод работы. Симптом - это как бы компромиссное образование, в котором запретное желание прорывается в искажённом виде. Душевное страдание коренится в прошлом, прежде всего в раннем детстве и в т.н. "судьбе влечений", то есть в том, как сложилась история влечений человека, что было вытеснено, что во что превратилось, что оказалось запрещено и куда оно ушло. Лечение идёт через осознавание вытесненного, и главные его инструменты это свободная ассоциация, толкование (интерпретация) и работа с бессознательным переносом на аналитика чувств и отношений из ранних значимых связей. Изменение достигается не переучиванием и не тренировкой навыка как в КПТ, а инсайтом и долгой проработкой, то есть повторным проживанием и переосмыслением одного и того же материала в разных контекстах.

Дальнейшая история психоанализа - это постепенный уход от биологии влечения к психологии отношений. Британская школа объектных отношений в свое время совершила решающий поворот: главным в человеке оказались не влечения сами по себе, а его связи со значимыми другими, которые в этой традиции называются объектами. Шотландский аналитик У. Фэйрберн переформулировал основной тезис, заявив, что либидо ищет не удовольствия, а объекта, то есть человек с самого начала направлен на создание и поддержание связи, а не на разрядку напряжения. М. Кляйн описала самые ранние душевные состояния младенца через две позиции. В "параноидно-шизоидной" позиции мир и сам человек расщеплены на идеально хорошее и невыносимо плохое, которые нельзя свести вместе. В "депрессивной" позиции ребёнок становится способен увидеть, что хорошее и плохое - это один и тот же человек, и вынести связанную с этим вину и амбивалентность. Существенно, что переход от первой позиции ко второй это и есть движение к целостности в понимании этой школы, то есть к интеграции расколотого образа в единый. Этот пункт стоит запомнить: он понадобится в дальнейшем, когда мы будем разбираться, достижима ли целостность вообще.

Английский педиатр и аналитик Д. Винникотт развил эту линию через понятия "среды" и "заботы". Ему принадлежит понятие «достаточно хорошей матери», то есть не идеальной, а просто надёжно отзывчивой настолько, чтобы ребёнок мог развиваться, оставаясь собой. Когда среда не отзывается, ребёнок учится показывать только то, чего от него ждут, и так складывается ложное «я», то есть социально приемлемый фасад, прикрывающий и защищающий так называемое истинное «я», то есть некое спонтанное ядро личности. Здоровье здесь понимается возможность жить из истинного «я», а не из фасада. И вся эта теория опирается на тезис о том, что человек изначально не одинок, а формируется в отношениях. Винникотт сформулировал это с нарочитой простотой: «Такой вещи, как младенец, не существует», поясняя, что там, где есть младенец, всегда есть и материнская забота, и без неё никакого младенца не было бы. Британский аналитик У. Бион добавил к этому модель контейнирования, то есть способности одного человека принять невыносимые переживания другого, выдержать их и вернуть в переносимой форме. Впервые это происходит между матерью и младенцем: ребёнок сам ещё не способен выдерживать сильные аффекты, и эту работу сначала выполняет за него мать, а со временем он присваивает её как собственную способность перерабатывать переживания. Но тот же механизм действует и позже, во взрослой жизни, и на нём прямо строится психоаналитическая работа: аналитик контейнирует то, что пациент пока не может вынести сам, и постепенно возвращает это в форме, которую уже можно прожить и осмыслить. Контейнирование, таким образом, становится общим способом, которым психика перерабатывает аффект.

Параллельно в США сложилась селф-психология, созданная аналитиком Х. Кохутом (Kohut, 1971). Кохут пришёл к своей модели, работая с нарциссическими пациентами, чьё страдание не укладывалось в классическую схему конфликта влечения и запрета. Их проблема была не в подавленном запретном желании, а в хрупкости самого переживания себя: оно было несобранным и готовым рассыпаться. Отсюда Кохут сместил центр психоанализа. В классической модели психика - это аппарат влечений, а патология рождается из конфликта между влечением и запретом. Кохут поставил в центр "самость", то есть связное и устойчивое переживание себя, и его прочность. Отталкивался он при этом от фрейдовского понятия нарциссизма, но там, где у Фрейда это было вложением либидо в собственное Я и побочной темой, у Кохута самость получила собственную линию развития и стала главным предметом работы. Человеку для устойчивого переживания себя пожизненно нужны селф-объекты, то есть другие люди и отношения, выполняющие необходимые функции поддержки, признания и успокоения. Психологическое страдание возникает из дефицита эмпатического отклика в раннем детстве, а распад связности самости переживается как фрагментация. Меняется и главный инструмент. Классический аналитик занимает позицию стороннего эксперта и толкует скрытое за симптомом желание. Кохут же ставит в центр эмпатию, понимая под ней не сочувствие, а метод познания: аналитик стремится восстановить, как мир выглядит изнутри самого пациента, с его точки зрения, а не со стороны. Само это понимание пациента уже работает терапевтически, потому что именно его, отклика на своё внутреннее состояние, нарциссическому пациенту и недоставало.

Эти линии сошлись в реляционном повороте конца XX века. Аналитики Дж. Гринберг и С. Митчелл (Greenberg, Mitchell, 1983) противопоставили модель влечения и модель отношений как два разных основания психоанализа и показали, что значительная часть послефрейдовской теории движется от первой ко второй. Реляционный и интерсубъективный психоанализ (среди прочих Р. Столороу с коллегами) описывает терапию уже не как исследование психики пациента сторонним экспертом, а как двухперсонную ситуацию, в которой субъективность аналитика участвует в процессе наравне с субъективностью пациента. Наконец, британский аналитик П. Фонаги с коллегами связал психоанализ с теорией привязанности и ввёл понятие ментализации, или рефлексивной функции, то есть способности понимать поведение, своё и чужое, через стоящие за ним психические состояния (Fonagy, Target, 1997). По их мнению, эта способность развивается в ранних отношениях привязанности, и её дефицит лежит в основе многих тяжёлых расстройств.

Особняком стоит французская ветвь, связанная с именем психоаналитика Ж. Лакана. Под лозунгом возвращения к Фрейду Лакан переосмыслил его через структурную лингвистику и пришёл к формуле, что бессознательное структурировано как язык. Субъект у Лакана возникает вместе с освоением языка и самим этим фактом становится расколот: говорящий вынужден выражать себя в чужой, доставшейся ему системе знаков и потому не совпадает с собой. В так называемой «стадии зеркала» ребёнок впервые узнаёт себя в целостном внешнем образе, но эта целостность иллюзорна и заранее чужда, поскольку «я» собирается из внешнего и из взгляда другого. Отсюда фигура расщеплённого, или перечёркнутого субъекта, который никогда не совпадает с собой. Желание у Лакана это всегда желание Другого, оно рождается из нехватки и не может быть окончательно удовлетворено. Принципиально, что Лакан резко расходится здесь и с эго-психологией, и с теми ветвями, которые видят целью укрепление или интеграцию «я»: для него идея гладкой, целостной самости это иллюзия, а не цель.

Здесь проходит главный внутренний разлом самого психоанализа. Для линии Кляйн и Винникотта целостность это достижимый, хотя и трудный результат развития. Но заметная часть современного психоанализа держится противоположного взгляда, и Лакан здесь лишь самый резкий его выразитель. Для него раскол субъекта неустраним в принципе, а зрелость состоит не в обретении целостности, а в честном признании её невозможности. К близкому выводу, но иным путём, приходит, например реляционный психоанализ: Ф. Бромберг описывает психику как изначально множественную, как набор относительно самостоятельных состояний „я“ без единого связного центра под ними, а здоровье видит не в слиянии их в одно, а в способности удерживать эту множественность и свободно перемещаться между состояниями.

За всеми расхождениями просматривается общее для психоанализа понимание человека, резко отличное от когнитивно-поведенческого. Человек здесь не обучающаяся система, а существо, сложившееся из конфликта и отношений, и значительная часть его душевной жизни ему самому недоступна. Бессознательное наделяется собственной логикой, своими целями и своим языком, с которыми приходится считаться, и к быстрым автоматизированным процессам оно не сводится. Прошлое во многом определяет настоящее, а изменение требует встречи с вытесненным и происходит только в отношениях с другим человеком.

Гештальт-терапия родилась как третий путь, в стороне и от психоанализа, и от поведенческой традиции. Её основополагающий текст это книга «Gestalt Therapy: Excitement and Growth in the Human Personality», написанная Ф. Перлзом, Р. Хефферлином и П. Гудменом и вышедшая в 1951 году (далее PHG, по инициалам авторов).

У направления сразу несколько источников, каждый из который по-своему важен. От гештальт-психологии взята идея фигуры и фона: восприятие собирает опыт в целостные образы, а не в сумму разрозненных элементов. От организмической биологии К. Гольдштейна - взгляд на человека как на единый организм, неотделимый от своей среды. Феноменология и экзистенциализм дали установку описывать непосредственный опыт, а не объяснять его причинами. Диалогическая философия М. Бубера с его «Я и Ты», которую принесла в гештальт Л. Перлз, задала понимание терапии как "живой встречи двух людей". Наконец, от работы с телом В. Райха, одного из аналитиков Ф. Перлза, гештальт унаследовал внимание к телесному выражению чувства. Сам Ф. Перлз вышел из психоанализа и затем резко с ним разошёлся, поэтому гештальт можно воспринимать как сознательный отказ от глубинной модели в пользу модели контакта.

Исходное положение гештальта в том, что он отказывается искать суть человека внутри него. Реальностью здесь назнначается не психика сама по себе, а граница, на которой организм встречается со средой. Гудмен сформулировал это так: «Опыт возникает на границе между организмом и его средой» (PHG, 1951). На этой границе происходит "контакт", то есть живое соприкосновение организма с миром, и именно контакт, а не внутреннее устройство психики, считается первичной реальностью. Граница контакта при этом не столько отделяет человека от среды, сколько одновременно очерчивает его и соединяет с миром. Из этого следует важное расхождение со всеми предыдущими школами: вне поля «организм и среда» человека в гештальте просто нет, самость существует только в отношениях.

На этой основе строится представление о здоровье. Организм по своей природе способен к саморегуляции: при достаточной осознанности человек сам находит, что ему сейчас нужно, и движется к этому, получает, а затем отпускает и переходит к следующему. Этот принцип называется "организмической саморегуляцией". Здоровый процесс это смена фигур на фоне, когда актуальная потребность ясно выделяется, удовлетворяется в контакте и уступает место следующей. Всякий контакт при этом есть творческое взаимное приспособление организма и среды друг к другу. То есть это не пассивная адаптация к миру и не переделка мира под себя, а как бы движение навстречу с обеих сторон.

Иначе понимается и сама проблема. Там, где психоанализ видит симптом скрытого конфликта, а КПТ - искажение мышления, гештальт видит "прерывание контакта". Когда контакт прерывается, потребность остаётся неудовлетворённой, и складывается незавершённая ситуация, которая продолжает требовать завершения и оттягивает на себя силы. Способы, которыми человек прерывает контакт, описаны в гештальте как типовые механизмы: интроекция (некритичное усвоение чужих норм без их проверки и присвоения), проекция (приписывание своего другому), ретрофлексия (поворот импульса на себя вместо среды) и слияние, или конфлуэнция (утрата границы между собой и другим). Позднейшие авторы, прежде всего Э. и М. Польстеры, добавили к списку дефлексию и эготизм. Существенно, что это не диагнозы и не черты характера, а способы прерывания контакта, к которым в той или иной мере прибегает каждый человек. То, что другие школы назвали бы расстройством, здесь оказывается не болезнью, а остановкой в развитии, застреванием процесса роста.

Из такого понимания проблемы вытекает и метод работы. Главный инструмент гештальта - это осознавание, прямое внимание к тому, что происходит здесь и сейчас, в теле, в чувстве, в контакте, а не толкование скрытого или оспаривание мысли, как это принято в психоанализе или КПТ. Прошлое входит в работу лишь постольку, поскольку оно присутствует в настоящем, то есть в том, как человек "прерывает контакт" сейчас. Отдельной причиной, с которой требуется работать, оно не становится. Основной приём здесь это эксперимент, пробное действие, проясняющее переживание. В своей работе терапевт опирается на феноменологический метод, описывающий опыт, а не объясняющий его. И знаменитые техники вроде работы с пустым стулом служат частными формами такого эксперимента.

Отсюда вырастает и самая своеобразная идея гештальта - теория изменения, которую психиатр А. Бейссер назвал "парадоксальной". Суть её в следующем. Пока человек борется с собой, отгоняет тревогу, заставляет себя быть спокойнее или увереннее, он расколот надвое: на того, кто он есть, и на образ, которому пытается соответствовать. Эта внутренняя борьба и удерживает его на месте, потому что силы уходят не на движение, а на войну с собой. Сдвиг начинается в точке, когда человек перестаёт бороться и целиком признаёт то, что переживает сейчас. «Изменение происходит тогда, когда человек становится тем, кто он есть, а не когда он пытается стать тем, кем он не является» (Beisser, 1970). Бейссер вывел это из практического наблюдения: терапевт, который давит на клиента, требуя перемен, сам же их и блокирует, потому что усиливает раскол. Поэтому терапевт отказывается от роли того, кто меняет, и помогает клиенту сначала в полной мере побыть тем, кто он есть. В этом гештальт расходится и с психоаналитической ставкой на инсайт, и с когнитивной ставкой на исправление мысли: прямое усилие стать другим, по Бейссеру, закрепляет старое, а движение начинается из принятия настоящего.

Со временем гештальт сместился от раннего, нередко конфронтационного стиля Ф. Перлза к диалогической и реляционной линии. Опорой этому служит теория поля, восходящая к К. Левину, который ещё в гештальт-психологии сформулировал, что поведение есть функция человека и его среды, взятых вместе. Перенесённая в терапию, эта идея означает, что предметом работы становится не изолированный человек, а вся ситуация, поле «организм и среда», внутри которого возникает переживание. В работах Г. Йонтефа и его продолжателей центр тяжести смещается на отношения терапевта и клиента, понятые через буберовское «Я и Ты», и на это поле в целом. В таком виде гештальт стоит сегодня ближе к реляционному психоанализу, чем к ранней конфронтационной манере, сохраняя при этом своё ядро: настоящее, контакт, осознавание.

В итоге человек в гештальте - это живой организм, неотделимый от среды и от других людей. Структурный раскол субъекта или вытеснение в целом отрицается, а состояние человека объясняется прерыванием контакта - в текущем моменте или в его прошлом.. Целостность понимается соответственно процессуально: она восстанавливается через осознавание в настоящем, когда прерванный контакт возобновляется и незавершённое получает завершение. Здоровье здесь измеряется способностью к текущему гибкому контакту с миром.

Юнгианский анализ, который сам Юнг назвал аналитической психологией, вырос из психоанализа и через разрыв с ним. Как известно, К. Г. Юнг был ближайшим соратником Фрейда, но около 1913 года разошёлся с ним по коренным вопросам: о природе психической энергии, о роли сексуальности и о смысле бессознательного. Из этого разрыва родилось направление, которое и сегодня смотрит на человека и его психику значительно шире других направлений. Из четырёх подходов Юнг и его последователи спускаются в психику дальше всех, вплоть до надличного, общего у всех людей слоя.

Устройство психики у Юнга многослойно. Наверху лежит сознание, и его центр это Я (эго). Ниже располагается личное бессознательное, куда уходит вытесненное и забытое, собранное в комплексы, то есть заряженные чувством узлы переживаний (само понятие комплекса кстати ввел Юнг, ещё работая рядом с Фрейдом). Ещё глубже расположено "коллективное бессознательное", слой, который человек получает при рождении как наследие всего человеческого рода, наравне с инстинктами. Населяют этот слой архетипы. Архетип - это врождённая форма, преднастройка психики переживать и представлять нечто типовое (мать, героя, мудреца, смерть). Сам по себе он не образ, а скорее то, что образы порождает. Психику новорождённого Юнг считал не пустой, а несущей в себе унаследованный надличный слой, общий для всех людей: архетипы и коллективное бессознательное. Идею врождённого содержания разделяли и другие школы (психоанализ помещал в новорождённого влечения, психология развития позже описала врождённый темперамент) - особенность Юнга была в понимании природы врождённого. Там, где другие видели биологический задаток отдельного организма, Юнг видел результат всего человеческого опыта, надличную память рода, к которой индивид подключён с рождения.

Личность Юнг описывал через несколько ключевых фигур, и у каждой своё место по отношению к сознательному Я. Персона обращена наружу: это социальная маска, лицо, которым человек поворачивается к миру и за которым нередко прячет себя настоящего. Тень обращена внутрь: в неё попадает всё, что Я в себе отвергло и вытеснило, причём не только дурное, но и непрожитое - неудобные желания и нереализованная сила. Если Персона это то, что человек показывает, то Тень это то, что он в себе не признаёт. Ещё глубже лежат Анима у мужчины и Анимус у женщины - то есть внутренний образ противоположного пола; эта фигура служит мостом между сознанием и бессознательным. И надо всем стоит Самость, архетип целостности, который объемлет разом и сознание, и бессознательное и является настоящим центром всей психики. Отношение Самости и Я здесь обратное привычному: не Самость вырастает из Я как побочный продукт его развития, как в ряде психоаналитических моделей, а само Я вырастает из Самости и остаётся лишь её частью. Отсюда и другой взгляд на человека: его подлинный центр лежит глубже сознательного Я.

Отсюда вытекает и особое понимание бессознательного, непохожее ни на фрейдовское, ни на другие. У Юнга бессознательное не сводится к вместилищу вытесненных влечений и не выступает врагом сознания. Это живая уравновешивающая сила, которая дополняет одностороннее сознание: чрезмерной рассудочности она противопоставляет иррациональные образы, избыточной жёсткости отвечает недостающей мягкостью и возвращает психике то, что сознание из себя исключило. Проявляет себя эта сила по-разному: через сновидения, фантазии, симптомы, внезапные образы. Оттого и сновидение здесь не маскировка запретного желания, как у Фрейда, а сообщение, которое требуется понять. Бессознательное в такой картине ближе к мудрому проводнику, чем к противнику.

Источник страдания юнгианство видит в односторонности, в однобоком развитии, когда человек срастается с Персоной и отказывается признавать Тень. Чем плотнее маска удобного и приемлемого, тем сильнее заряжается отвергнутая теневая сторона. Само страдание служит здесь сигналом о том, что человек оторвался от собственной глубины и от Самости.

Цель работы Юнг назвал "индивидуацией" и сам определял её так: «Индивидуация означает становление единым, однородным существом, и поскольку "индивидуальность" охватывает нашу глубочайшую, последнюю и несравненную уникальность, она подразумевает также становление собственной самостью. Поэтому индивидуацию можно было бы перевести как "вхождение в самость" или "самореализацию"» (Jung, CW 7). Важно, что эта целостность не покой и не устранение противоречий, а способность удерживать противоположности вместе, не снимая их противоречия, через их соединение. Индивидуация это пожизненный процесс, причем это задача преимущественно второй половины жизни, а не достижимое конечное состояние блаженства.

Главный материал юнгианского анализа это символическая продукция психики, прежде всего сновидения, понимаемые как спонтанное самоизображение психики. Разбирая сон, аналитик пользуется амплификацией: образ обогащается параллелями из мифологии, религии и сказки, чтобы за личным содержанием проступил надличный, архетипический слой. Собственный метод Юнга это активное воображение, сознательный диалог с ожившими образами бессознательного, к которому примыкают рисунок, лепка и другие выразительные формы. Отношения аналитика и клиента Юнг описывал через метафору алхимии, где преобразуются оба участника, а не только клиент. По ходу работы клиент учится узнавать свои проекции и возвращать их себе, встречаться с тенью, слышать послания бессознательного и соединять в себе противоположности. Всё это подчинено индивидуации: аналитик сопровождает на долгом пути к целостности, на котором и сам симптом нередко оказывается призывом развернуться к отвергнутому.

Современное, пост-юнгианское пространство неоднородно, и его принято делить на три школы. Классическая школа держится ближе к самому Юнгу, сохраняя в центре Самость и индивидуацию (среди прочих М.-Л. фон Франц, Э. Эдингер). Развивающая школа, связанная прежде всего с именем М. Фордэма, ввела в юнгианство психоаналитическую теорию объектных отношений, работу с ранним детством и клиническую строгость; эта ветвь подошла к психоанализу так близко, что местами почти с ним сливается. Архетипическая школа Дж. Хиллмана, напротив, отошла от идеи единой Самости и от цели интеграции к множественности образов: для Хиллмана важнее вглядеться в сам душевный образ во всём его богатстве, чем собрать психику в единое целое, и эту работу он называл «деланием души». Тем самым внутри одного юнгианства соседствуют развивающая ветвь, тяготеющая к клиническому психоанализу, и архетипическая, больше тяготеющая к поэзии, образу и мифу.

В итоге человек в юнгианстве изначально и глубинно устремлён к целостности и к смыслу и укоренён в надличном, общечеловеческом пласте. Бессознательное здесь выступает мудрой компенсирующей силой и проводником (а не противником или набором автоматизмов). Прошлое и миф служат материалом для трансформации, изменение достигается интеграцией отвергнутого и встречей с глубиной, а исправление мысли и один лишь инсайт для него недостаточны.

Продолжение в следующей статье.

В ней мы поговорим о том, как эти четыре направления отвечают на вопросы о том, как устроена психика, откуда берется страдание, как иметь с ним дело и в чем конечная цель работы с психотерапевтом.

Когда следующая статья будет опубликована, здесь будет ссылка. А если не хотите ее пропустить, подписывайтесь на наш телеграм.