Откуда берётся страдание. Четыре взгляда современной психотерапии

Продолжаю разбирать четыре наиболее популярных направления современной психотерапии: когнитивно-поведенческую терапию, психоанализ, гештальт-терапию и юнгианский анализ. В прошлых частях я рассказывал, как каждое направление представляет себе устройство психики и что понимает под бессознательным. Читать их можно тут и тут.

Сегодня поговорим про то, от чего человеку вообще становится плохо. В чем причина его проблем, его страдания, откуда оно берется и какую роль в нём играет прошлый опыт? Мне не очень нравится слово "страдание" в контексте статьи по психологии - оно отдает каким-то то ли возвышенным, то ли религиозным чувством, но я не смог найти более емкого синонима, включающего в себя все виды проблем, с которыми человек обращается за помощью к специалистам психологических или околопсихологических специальностей. Так что буду использовать его, не нагружая это слово излишним драматизмом.

Итак, страдание. Любому практику, работающему с людьми, понятно, что понятие страдания крайне неоднородно. ПТСР, изолированная фобия, трудности человека, выросшего рядом с нарциссичной матерью, опустошённость в середине материально успешной жизни - это максимально разные состояния и разные запросы на работу, требующие разных подходов. Однако человек, который выбирает себе специалиста, потому что ему так или иначе плохо, обычно не представляет, что с ним происходит и специалист какого профиля ему в большей степени требуется. Интересно также, что и сами представители психологических школ и направлений чаще всего не делят между собой явным образом виды проблем и запросов клиентов, с которыми они прежде всего работают, выступая специалистами "широкого профиля".

Я не ставлю в этой статье вопрос о применимости подходов разных школ и направлений к разным видам человеческих страданий по всем осям их вариаций, считаю корректным оставить его узким специалистам каждого метода, обладающим представительной выборкой по достигнутым и не достигнутым результатам работы с клиентами разного рода. Однако покажу, что разные направления и школы вкладывают очень разный смысл в понятие страдания и по-своему смотрят на его причины (и оперирует абсолютно разным пониманием нормы и выздоровления, и использует для его достижения разные инструменты - но об этом в следующий раз). Как оказалось, во многом это связано с тем, что не только каждое из направлений психологии, но и каждая школа внутри них самих складывалась на основе исследований своих специфических пациентов, имеющих травмы и нарушения определенного вида.

Поэтому будем разбираться во всех вопросах одновременно - на какой базе основываются разные традиции, что называют страданием, что объявляют его причиной и где ее помещают. И посмотрим на разную логику подходов - в том числе и на ее изменение от истоков до настоящего времени.

Пойдём как обычно: КПТ, психоанализ, гештальт, и завершим Юнгом.

Если спросить когнитивно-поведенческого терапевта, где лежит причина того, что человеку плохо, ответ будет коротким: в настоящем, где же еще. Что бы ни случилось в прошлом, важен не сам факт события, а то, как человек это событие сейчас истолковывает и как в связи с этим действует. Однако даже внутри этого понимания КПТ трижды за свою историю меняла ответ на вопрос о причине страдания, а вместе с ним и роль, которую отводила прошлому. Эти три этапа принято называть тремя волнами КПТ, и по ним удобно проследить, как причина проблем постепенно смещалась, оставаясь при этом в настоящем.

Первая волна, поведенческая, причиной проблемы считает наблюдаемое поведение, выученную связь между ситуацией и реакцией. Само страдание для неё и есть симптом, наблюдаемая дезадаптивная реакция: тревога, избегание, телесное напряжение, а не что-то, скрытое за ними. Прошлое в этой модели почти не участвует - даже если связь когда-то возникла из конкретного эпизода, лечить прошлое незачем, потому что симптом держится не давним событием, а тем, что подкрепляет реакцию в настоящем. Если устранить подкрепление, связь угаснет, независимо от того, когда и как она образовалась.

Ярче всего этот подход можно показать на примере работы южноафриканского психиатра Дж. Вольпе, из которой в итоге выросла современная поведенческая терапия тревоги.

Во время Второй мировой Вольпе служил в Южноафриканском медицинском корпусе, работал в военном психиатрическом госпитале и лечил солдат с тем, что тогда называли военным неврозом (сейчас это отнесли бы к ПТСР). Неудовлетворенность результатами лечения (психоаналитическое лечение с медикаментозной поддержкой) подтолкнула его к поиску другого подхода. Он предположил, что невроз - это выученная реакция, а не выражение бессознательного конфликта или прошлого опыта (как это было принято в психоанализе), и поставил задачу это проверить: если страх выучен, пациента можно от него отучить, не обращаясь к его истории. Экспериментальную проверку он вёл на кошках в Витватерсрандском университете в 1947–1948 годах.

Схема опыта состояла из двух частей. Сначала Вольпе вырабатывал у кошки страх, пропуская через клетку удар током, пока животное не начинало бояться самой клетки (аналог того самого "военного невроза"). Затем он этот страх устранял, кормя кошку сначала там, где страх был слаб и не мешал есть, потом во всё более похожих на клетку помещениях, и так до самой клетки. Устойчивый страх в итоге сходил на нет.

Из этого Вольпе вывел принцип реципрокного торможения, то есть взаимного подавления двух несовместимых реакций. Пока животное ест, тревога не может проявиться в полную силу, и связь между клеткой и страхом слабеет (Joseph Wolpe, «Psychotherapy by Reciprocal Inhibition», 1958). Перенеся принцип на людей, Вольпе заменил еду мышечным расслаблением и выстроил иерархию тревоги, от слабых ситуаций к сильным, которые пациент проходил в расслабленном состоянии. Так возникла систематическая десенсибилизация, то есть последовательное снижение чувствительности к пугающему через постепенное столкновение с ним в расслабленном состоянии. Она применяется при тревожных расстройствах и фобиях до сих пор.

Здесь существенно то, что Вольпе устранял симптом, не обращаясь к его происхождению. Причина страдания в этой логике - это выученная связь между ситуацией и реакцией, и связь эта расположена в настоящем. Происхождение симптома для терапии несущественно, потому что удерживает его не прошлое событие, а подкрепление в настоящем.

Вторая волна, когнитивная, переносит причину с поведения на мышление. Между событием и реакцией она вставляет третье звено - мысль. Страдание здесь это уже не сам симптом, а болезненная эмоция, и рождается она оценки события, а не из самого события. То есть боль причиняет именно вывод, который человек делает из случившегося. А. Эллис, создатель рационально-эмоциональной терапии, возводил этот принцип к стоикам и повторял формулу Эпиктета о том, что людей мучают не сами вещи, а мнения о них (Albert Ellis, «Reason and Emotion in Psychotherapy», 1962).

Клиническую форму идее придал А. Бек. Как вы помните, к когнитивной терапии он пришёл через разочарование в психоанализе и работу с депрессивными пациентами (об этом я рассказывал тут). Наблюдая за состоянием своих пациентов, Бек заметил, что в потоке их мыслей постоянно всплывают короткие, как бы сами собой возникающие оценки, которые он назвал автоматическими мыслями: «я не справлюсь», «всем на меня наплевать», «ничего не выйдет». За каждой такой автоматической мыслью стоит схема, то есть глубинное убеждение о себе и мире, которое эти мысли и порождает. Депрессивный человек себя видит ничтожным, мир враждебным, будущее беспросветным, и оценки эти держатся независимо от того, что реально происходит с ним в конкретный день. Бек распределил эти мысли по трём областям (взгляд на себя, на мир и на будущее), которые получили название "когнитивная триада" (Aaron T. Beck, «Depression: Clinical, Experimental, and Theoretical Aspects», 1967).

Здесь у прошлого впервые появляется определённая роль, поскольку схему Бек считает сложившейся в раннем опыте. Роль эта, однако, ограниченная. Прошлое объясняет, откуда взялось убеждение, но причиной страдания остаётся не оно само, а работа этого убеждения в настоящем, поэтому проверяют и перестраивают убеждение здесь и сейчас, в разговоре и в поведенческих пробах.

Третья волна КПТ смещает фокус ещё раз, и это смещение отводит прошлому еще меньшую роль. Причиной проблемы она называет уже не содержание мысли, а способ обращения с ней, и оба ключевых механизма, вызывающих страдание, расположены целиком в настоящем.

Первый механизм - это когнитивное слияние, то есть восприятие мысли как буквальной истины, а не как преходящего психического события. Подумав «я неудачник», человек живёт дальше так, будто это установленный факт о нём.

Второй механизм - это переживательное избегание, то есть систематическая попытка не сталкиваться с собственными тяжёлыми мыслями, чувствами и ощущениями. Избегание не снимает страдание, а усиливает его: чем упорнее человек гонит от себя тревожную мысль, тем настойчивее она возвращается.

Из этого следует важное для третьей волны различение двух видов боли. Есть боль неизбежная, естественная реакция на утрату, болезнь, разрыв, и её называют "чистой" (clean pain). А есть боль, которую человек надстраивает над первой, пытаясь её не чувствовать через избегание, борьбу с собой, самообвинение - и это уже боль "грязная" (dirty pain). Страданием в собственном смысле оказывается именно вторая, добавленная сверху. Само же тяжёлое переживание, если его не отгонять от себя, остаётся болью и проходит своим чередом. Поэтому и работа направлена не на исходную "чистую" боль, а на то, что человек к ней добавляет.

Наиболее развёрнуто этот взгляд представлен в терапии принятия и ответственности, которую разработал С. Хейс (Steven C. Hayes, Kirk D. Strosahl, Kelly G. Wilson, «Acceptance and Commitment Therapy: An Experiential Approach to Behavior Change», 1999). В этом подходе человек учится смотреть на свою мысль со стороны с некоторой дистанции. Классическая когнитивная терапия спросила бы, верно ли, что человек неудачник, и стала бы проверять это убеждение фактами. Третья волна снимает вопрос об истинности и меняет позицию человека по отношению к мысли. Одно дело смотреть на мир из мысли «я неудачник» как из установленной истины, и совсем другое - заметить, что в сознании возникла мысль «я неудачник», и отнестись к ней как к отдельному психическому событию, которое пришло и уйдёт. Содержание в обоих случаях одно, но во втором случае человек перестаёт быть слит с мыслью и потому перестаёт ей подчиняться. Вопрос о происхождении мысли не ставится вовсе: не важно, откуда она взялась, важно, что можно ей не подчиняться в настоящем.

И наконец несколько слов о схема-терапии и ее особом месте в когнитивно-поведенческой традиции. Её автор, американский психолог Дж. Янг, работал в Центре когнитивной терапии рядом с Беком и исходил из наблюдения, что часть пациентов понимает свои искажения, добросовестно ведёт дневники мыслей и выполняет задания, но при этом никак не меняется. Причину такой устойчивости он поместил в ранние дезадаптивные схемы, то есть глубокие эмоциональные шаблоны, сложившиеся в детстве из-за неудовлетворённых базовых потребностей ребёнка (Jeffrey E. Young, Janet S. Klosko, Marjorie E. Weishaar, «Schema Therapy: A Practitioner's Guide», 2003). Страдание в этой модели - это хроническое, вросшее в характер состояние, которое всплывает снова и снова в разных формах. В отличие от классической когнитивной терапии, где прошлое лишь объясняет происхождение убеждений, схема-терапия работает с ранним опытом напрямую, в том числе через приёмы воображения, в которых заново переживаются детские сцены.

Тем самым в поздней своей ветви КПТ подошла к важности прошлого вплотную, и вновь под давлением практики: как показал Янг, без обращения к раннему опыту некоторые проблемы человека не решаются. И здесь КПТ нехотя сближается с психоанализом - направлением, для которого прошлое изначально наделено особенным смыслом. О нем и продолжим.

Если для когнитивно-поведенческого подхода причина страдания лежит в настоящем, то для психоанализа она находится в прошлом, и это основание всего направления. Симптом, который беспокоит человека сейчас, понимается как след и как продолжение того, что произошло с ним раньше, чаще всего в раннем детстве. Работа поэтому обращена в прошлое и состоит в том, чтобы восстановить забытый опыт, породивший нынешний симптом.

При этом, как вы помните, психоанализ весьма неоднороден, и внутри него представление о причинах заметно менялось. Мы пройдём по пяти ветвям в том же порядке, в каком я разбирал их в прошлых статьях: классический психоанализ Фрейда, эго-психология, теория объектных отношений, селф-психология Кохута и структурный психоанализ Лакана. Заранее обращаю ваше внимание, что у этих ветвей можно проследить некий общий вектор движения. Причина страдания постепенно перестаёт быть конкретным событием, которое когда-то случилось с человеком. Сначала это вытесненное переживание из детства, затем нехватка чего-то жизненно важного, чего ребёнок недополучил, и наконец нечто, вообще не связанное с личной биографией, структурно встроенное в него внешней средой. Иными словами, прошлое, о котором идёт речь, от ветви к ветви меняет природу: от того, что произошло и забылось, к тому, чего не доставало, и дальше к тому, что не является событием вовсе. Пойдем разбираться по очереди.

Итак, у З. Фрейда причина страдания - это внутренний конфликт. Влечение, оказавшееся невыносимым, вытесняется из сознания и продолжает давить изнутри, стремясь к разрядке. Симптом рождается как компромисс между этим вытесненным влечением и силой, которая не пускает его обратно в сознание. Невротическое страдание, таким образом, есть результат работы двух противоборствующих сил, ни одна из которых не видна самому человеку.

То есть человек чувствует тревогу, подавленность, необъяснимую вину или напряжение, но связать это с чем-то конкретным не может. Внешне ничего не случилось, а плохо всё равно. Так и должно быть по фрейдовской логике: опасность, на которую психика отвечает тревогой, может находиться не снаружи, а внутри самого человека, и исходить от того, что он сам от себя же скрыл. Именно поэтому Фрейд различал тревогу перед реальной внешней угрозой и тревогу невротическую, вызванную внутренним конфликтом, о котором человек не подозревает (Sigmund Freud, «Inhibitions, Symptoms and Anxiety», 1926).

Конфликт уходит корнями в раннее детство, а бессознательное не знает времени: давнее переживание сохраняется в нём таким же мощным, как в день, когда оно было вытеснено. Здесь сразу становится видно, насколько статус прошлого у Фрейда отличается от того, что мы видели в КПТ. Там ранний опыт в лучшем случае объясняет, откуда взялись нынешние убеждения (например у Бека), а сама работа идёт с реакциями, мыслями, установками, которые есть в настоящем. У Фрейда же вытесненное не остается в прошлом и не теряет силу со временем: оно сохраняется в бессознательном активной силой и продолжает определять состояние человека. В итоге причина страдания здесь расположена в прошлом, но действует в настоящем.

И ещё одна тонкость, уже про статус самого прошлого. После пересмотра теории совращения Фрейд относил к причинам не только реальные события (например, совращение ребёнка взрослым), но и влечения и фантазии самого ребёнка (например, фантазию о близости родителей, которую ребёнок толкует как насилие). Причина все равно остаётся в прошлом, но прошлым здесь оказывается не только фактический физический опыт, но и психическая реальность, то есть то, что переживалось и желалось внутри самого человека.

Следующее поколение аналитиков сместило внимание с того, что вытесняется, на то, что вытесняет. У Фрейда главным предметом было содержание бессознательного, то есть само влечение. Эго-психология занялась структурой, которая с этим влечением справляется, то есть Я и его защитами. Я здесь становится сильным и самостоятельным, у него есть собственные, изначально бесконфликтные функции, а в центр выходит приспособление к реальности. Теперь посмотрим, что из этого следует в контексте разговора о причинах страдания.

К фрейдовскому конфликту добавляется второе измерение - то, насколько Я способно этот конфликт выдерживать и обрабатывать. Два человека с похожим внутренним конфликтом могут прийти к разному результату, если у одного защиты гибкие и разнообразные, а у другого однотипные и жёсткие. И именно психические защиты стали здесь главным предметом систематического анализа. А. Фрейд описала их как регулярные функции Я и сделала их работу самостоятельной темой внутри терапии (Anna Freud, «The Ego and the Mechanisms of Defence», 1936).

А. Фрейд и вся эго-психология работали прежде всего со взрослыми пациентами, однако своей практике А. Фрейд также много занималась детьми. Наблюдения за ними помогали увидеть, как обнаруженные у взрослых защитные механизмы формируются на разных этапах взросления. Самым крупным её опытом такого рода стали Хэмпстедские военные ясли, открытые в Лондоне в 1941 году для детей, разлучённых с семьями из-за бомбардировок и эвакуации. Через ясли прошло более ста девяноста детей, персонал ежедневно вёл подробные записи о поведении каждого, наблюдение шло круглые сутки. Это давало картину, недоступную в кабинете: обычные дети в тяжёлых обстоятельствах и каждый по-своему с ними справляется. Ее наблюдения показали, что тяжелее всего детям давалась не военная опасность сама по себе, а разлука с близким взрослым, а то, как дети в одинаковых условиях переносили происходящее, определялось тем, какими внутренними средствами (защитами) каждый располагал (Anna Freud, Dorothy Burlingham, «Infants Without Families», 1944).

У взрослого человека защитные механизмы работают сходным образом, однако они давно закрепились и срослись с характером, образовав устойчивую защитную организацию, которая срабатывает независимо от того, уместна ли она в конкретных обстоятельствах. В этом эго-психология и видит причину того, от чего человеку становится плохо. Страдание в состоит в общей утрате гибкости, из-за которой человеку оказывается доступно меньше, чем могло бы без этих ограничений - то есть в сужении возможностей и снижении качества жизни. У человека может вовсе не быть выраженных симптомов - но он всё равно избегает целых областей жизни, одинаково и неэффективно реагирует на разные ситуации и не справляется с обычными жизненными требованиями.

Иначе, чем у Фрейда, выглядит здесь и роль прошлого. Классический анализ обращался к прошлому в поисках отдельного вытесненного эпизода, послужившего причиной симптома. Эго-психологию интересует не единичное событие, а история формирования: каким образом у человека сложился именно такой способ защищаться и почему он закрепился настолько, что продолжает действовать там, где давно перестал быть полезным. Прошлое здесь объясняет не происхождение отдельного симптома, а происхождение всего характера, и работа с ним направлена на понимание того, как человек стал таким, каким пришёл на приём.

Следующая ветвь - объектные отношения. Внутренний мир человека складывается здесь из усвоенных в раннем детстве отношений, а его наименьшей единицей служит устойчивая связка из трёх элементов: образа себя, образа другого и чувства, которое их соединяет. Теперь о том, откуда при таком устройстве берётся страдание.

Один из основоположников традиции, шотландский психиатр Р. Фэйрберн, несколько лет работал с детьми и подростками, которые подвергались насилию дома или были разлучены с семьями. Его наблюдения расходились с тем, что следовало из фрейдовской теории влечений. Согласно принципу удовольствия, психика стремится к удовлетворению и избегает боли, и, стало быть, ребёнок, не получающий от родителей ничего, кроме страха и унижения, должен был бы от них отдаляться. Фэйрберн наблюдал противоположное: такие дети оказывались привязаны к родителям сильнее обычного, вину возлагали на себя, а родителей защищали и оправдывали. Объяснение он нашёл в самом положении ребёнка, который полностью зависит от взрослых: признать их плохими значило бы для него признать, что ждать помощи неоткуда. Ребёнку выгоднее счесть плохим себя, поскольку тогда сохраняется надежда, что при правильном поведении он всё же заслужит любовь.

Из этого Фэйрберн заключил, что ребёнок с самого начала ищет не удовольствия, а связи с другим человеком, и потому источник психических нарушений лежит в том, какими сложились его ранние отношения (W. R. D. Fairbairn, «Psychoanalytic Studies of the Personality», 1952). Если у Фрейда человек страдал от столкновения влечения с запретом, то здесь он страдает от того, какими были его первые связи. Причём связь, оказавшаяся ненадёжной, враждебной или холодной, не отбрасывается: ребёнок вбирает её внутрь себя вместе со всем, что в ней было.

Именно поэтому страдание не заканчивается вместе с детством: усвоенный в ранних отношениях враждебный образ другого продолжает действовать изнутри, независимо от того, что происходит с человеком сейчас. М. Кляйн описала два переживания, в которых оно выражается: страх и вину. Страх - это постоянное ожидание, что тебя оставят, унизят или уничтожат. Он сохраняется даже тогда, когда извне человеку ничто не грозит, потому что рождается не из обстоятельств, а из его собственной злости: не умея признать эту злость своей, человек приписывает её окружающим и начинает видеть враждебность там, где её нет. Вина же обращена внутрь и связана с той же злостью, но с другой стороны: человек чувствует себя виноватым за неё перед теми, кого любит. И страх, и вина оказываются, таким образом, двумя следствиями одного и того же - невыносимой для человека собственной агрессии.

От ранних отношений (в том числе довербальных) у человека остаётся устойчивый набор ожиданий: чего он ждёт от близкого, чего опасается с его стороны и как заранее от этого защищается. В каждых новых отношениях всё это приходит в действие само собой, независимо от того, помнит ли человек своё детство. Так что у Кляйн прошлое не спрятано, как у Фрейда - оно целиком присутствует в настоящем и каждый раз заново разыгрывается в том, как человек строит отношения.

Переходим к следующей ветви - селф-психология Х. Кохута. Центральное образование здесь самость (или "селф", все называют по-разному), она держится на отклике других людей, переживаемых как часть собственной опоры (то есть психика разомкнута на внешний мир), и у неё есть три базовые потребности: зеркальная, идеализирующая и близнецовая. Напомню также, что отклик близкого человека - это эмоциональный ответ взрослого на то, каким ребёнок является и что он делает: его замечают, им восхищаются, принимают всерьёз. Теперь о том, что при таком устройстве оказывается причиной страдания.

Кохут пришёл к своей модели, работая в Чикаго в 1960-е и 1970-е годы с пациентами, которые не укладывались в привычную картину невроза. Прежде пациент приходил с чем-то определенным - навязчивые мысли, компульсивные действия, фобии, неврологические расстройства. Но пациенты Кохута приходили с жалобами другого рода: жизнь пуста, ничто не радует, всё бессмысленно, самооценка обрушивается от любой мелочи - при этом многие из них были внешне благополучны и успешны. Классический анализ, искавший за их симптомами вытесненное желание, результата не приносил, и Кохут предположил, что дело здесь не в классическом фрейдовском конфликте (Heinz Kohut, «The Analysis of the Self», 1971).

Он заключил, что человеку может быть плохо не только от того, что с ним что-то произошло, но и от того, что чего-то не произошло. Причиной проблем в настоящем может быть то, что в детстве человеку систематически не хватало отклика, в котором нуждалась его самость. Никто не показывал ему, что он ценен сам по себе, и рядом не было надёжного взрослого, на которого можно было бы опереться и на которого хотелось бы быть похожим. Такая нехватка растягивается на годы и складывается из множества мелочей и событий, каждое из которых по отдельности не имеет особой весомости - но вместе они составляют общее емкое фоновое ощущение человеком себя и своей жизни. Поэтому для селф-психологии в прошлом нет какого-то специфического эпизода-причины, который можно было бы отыскать и вспомнить: причиной служит то, чего в жизни ребёнка так и не появилось.

Новым здесь оказывается и само переживание собственного неблагополучия, заметно непохожее на то, от чего страдал фрейдовский пациент. Кохут описал это различие буквально, противопоставив два образа человека (Heinz Kohut, «The Restoration of the Self», 1977). Фрейдовский пациент это «виноватый человек» (Guilty Man): он раздираем влечениями, которых стыдится, и страдает от вины за собственные желания. Пациент Кохута это «трагический человек» (Tragic Man): он не разорван конфликтом и не мучится виной, его беда в том, что он так и не стал тем, кем мог бы стать. Человек не чувствует внутри ничего своего, он не может чего-то по-настоящему хотеть. Самоуважение держится только на чужом одобрении и рушится от любой неудачи. И над всем этим стоит ощущение, что настоящая жизнь так и не началась, что он занят не своим делом и живёт не свою жизнь.

И наконец последняя ветвь психоанализа, структурный психоанализ Лакана. Ж. Лакан пришёл в психоанализ из психиатрии: он работал с больными психозами, а его докторская диссертация 1932 года разбирала случай паранойи, и уже там его занимала прежде всего речь больного (Jacques Lacan, «De la psychose paranoïaque dans ses rapports avec la personnalité», 1932). Страдание по Лакану возникает от раскола, который происходит при погружении человека в общество, его культуру, законы, нормы и правила - и в первую очередь в языковую среду, которая предшествует вновь родившемуся маленькому человеку, и потому он вынужден внутри нее поместиться.

Этот внешний порядок приходит к ребенку впервые через конкретного близкого ("другого"), который о нём заботится (чаще всего мать), и именно через неё в него входит и язык, и всё, что за языком стоит. А происходит это с самого раннего младенческого опыта: ребёнок испытывает нужду и удовлетворить её сам не может, ему требуется другой человек. Чтобы этот другой откликнулся, нужду приходится как-то выразить, сначала криком, позже словами. Но переживание всегда полнее того, что удаётся сказать, и часть его никогда не получается выразить. Мать дает ребенку еду, но ребёнок хотел и её присутствия, и внимания, и чего-то ещё, чему у него нет названия. Вот это невыраженное Лакан назвал "нехваткой" (manque) и видел в нём источник человеческого желания.

Давайте попробуем еще раз, тут целая схема. То, что человек запрашивает от другого, Лакан называл "требованием". В требовании человек пытается выразить своё переживание, которое его и вызвало. Но поскольку переживание полностью невыразимо, то вот этот невыразимый остаток (нехватка) рождает желание, которое невозможно удовлетворить, причем по двум причинам.

С одной стороны, есть проблема самого выражения. Чем хуже человек умеет выразить, чего хочет, тем меньше шансов, что это будет удовлетворено снаружи. Навык выражения потенциально растет вместе с освоением речи и возможностями внятно заявить о своих желаниях. Однако то, что ты выразил все, что тебе хочется, не означает, что оно будет полностью удовлетворено снаружи. Всегда что-то останется неисполненным - и это первая составляющая этого остатка.
С другой стороны, запрос на любовь (вот то неизъяснимое, что хочет получить ребенок от матери помимо еды, заботы и нежности) по Лакану в принципе не может быть удовлетворен, причем никак - ни внешним субъектом, ни изнутри самого человека. И это вторая составляющая.

То есть "требование" всегда удовлетворяется только частично. Если человек чего-то захотел, а потом получил это, то всегда оказывается, что он хотел не этого, не только этого, или не так и так далее - неудовлетворение не уходит. Затем человек выбирает новую цель, и всё повторяется. Желание, по Лакану, перемещается от одного объекта к другому и никогда не приходит к концу.

К этому добавляется усиливающее обстоятельство: собственные желания человеку не принадлежат, он усваивает их из языка и окружения и хочет во многом того, что желанно вокруг него (например, пока не существовало мобильных телефонов, нельзя было их хотеть, поскольку их и не было).

Страдание при таком взгляде состоит в неутолимости. Человеку постоянно чего-то недостаёт, он не может назвать чего именно, и никакое приобретение этого не меняет. Существенно, что само это состояние здесь не считается расстройством. Так устроен любой человек, и терапия способна только изменить отношение человека к своей нехватке, но не избавить от неё.

Роль прошлого, как понятно из рассказанного, сужается до того языкового поля, которым был окружен человек со своего рождения, и которое вобрал в себя, но причина страданий в общем-то с ним не сильно связана - проблема перенесена в этот раскол между желаемым (вернее, требуемым) и тем, что может быть удовлетворено.

Если теперь оглянуться на весь путь психоанализа, видно, как за столетие сместилось представление о причине страдания. У Фрейда причиной было событие, нечто случившееся с человеком в прошлом и вытесненное. В теории объектных отношений на место события встали ранние отношения с близкими и то, какими они сложились. У Кохута причина сместилась с наличия на отсутствие: человеку плохо не от того, что с ним произошло, а от того, чего он недополучил. У Лакана же причина перестаёт быть событием личной истории и становится структурной частью самого человека, неизбежно теряющего часть себя при столкновении с внешним миром.

Если вы всерьёз интересуетесь этой темой, стоит понимать, что различия между школами определяются не одними лишь теоретическими расхождениями, но и сменой эпох и теми пациентами, с кем непосредственно работали аналитики. Психоанализ развивался из клинического наблюдения - а наблюдать каждый мог лишь то, что приводила к нему его эпоха. Как вы помните, Фрейд имел дело с невротиками рубежа веков, послевоенные аналитики с ранними, доречевыми нарушениями. Кохут с людьми, жаловавшимися на пустоту при внешнем благополучии. То, что представало перед аналитиком в его время, и становилось отправной точкой теории. Когнитивно-поведенческая терапия сложилась в большей степени из эксперимента и философской традиции, и потому с самого начала искала причину в наблюдаемом поведении и в сегодняшних мыслях человека, но роль послевоенной эпохи в ее становлении также очевидна.

При этом было бы неверно утверждать, что каждая школа ограничена только своим типом случаев, однако очевидно, что причину страдания все они помещают в разное время и в разное место, и по-разному определяют для себя то, от чего вообще человеку плохо. Посмотрим теперь, что нам скажут об этом гештальт и юнгианство - поговорим об этом уже в следующей статье.

Если вы сейчас выбираете себе специалиста, записаться к нам на консультацию
можно вот тут.